Источник
Мы слишком легко отказываемся от своего языка. Левые предпочитают стыдливо замалчивать эту тему, отдавая её на откуп либералам и националистам. Глубокая травма нанесённая всем нам советской эпохой поставила под вопрос само слово «левый». Совсем недавно мы стали реанимировать слова «марксизм» и «социализм», с «анархизмом», попавшим в лапы поп-культуры — гораздо сложнее. Но общая тенденция неутешительна — левые отказываются от своего языка. Такие слова как «буржуазия», «класс», «классовая борьба», оказываются исключёнными нашего дискурса. Слово «революция» употребляется только лишь в безобидном контексте, в лучшем случае как синоним «смены власти». Мы стесняемся слова «пролетариат», которое кажется чем-то постыдно-анекдотичным. Призрак профессора Преображенского нависает над нами титанической фигурой. Все хотят быть Преображенскими, даже Шариковы, никто не хочет быть Швондером. Чем более серьёзными становятся решаемые нами задачи, тем больше соблазн снизить градус радикализма, перейти с революционного языка прокламаций на аккуратный канцелярит.
И почему-то вчерашние анархисты превращаются в розовеющих необольшевиков, а другие, минуя даже эту стадию, сразу идут в социал-демократы. Или вовсе уходят из левой политики, открывая для себя семью, карьеру и прочие радости мещанства. Приходящая им на смену молодёжь, уже с самого начала своей активистской деятельности часто как огня боится «чрезмерного радикализма». Конструктивность и умение договариваться превращаются в культ, причем культ куда более карикатурный, чем любой ура-революционный фетишизм. Смешно подражать Че Геваре и Махно. Подражать чиновнику — жалко. Подражать чиновнику, в глубине души мня себя Че Геварой — жалко и смешно одновременно.
На самом деле, язык, цвета флагов, символы — это отнюдь не бессмысленные атавизмы, которые можно отбросить безо всякого ущерба. Когда анархисты отказываются от своих знамён и в то же время толерируют государственную символику на совместных акциях с национал-либералами, многие считают это ничего не значащей уступкой. Дескать, мы выше этого. Мы знаем что такое деконструкция. Мы можем отказаться от спорной атрибутики, вместо этого мы создадим свою, не вызывающую ни у кого негативных ассоциаций и наделим её собственным смыслом. На самом деле, это попытки самоутешения. Отказ от символов и слов — поражение в культурном поле, которое на следующий день оборачивается идейным поражением. Наша цель — не просто сагитировать человека, читающего листовку или настенное граффити. Людей, пришедших в движение после прочтения листовки можно пересчитать по пальцам, и, как правило, они к этому времени уже имеют сформированную позицию и просто находят единомышленников. Наша цель – изменить среду. Сделать так, чтобы маленькие дети в песочнице играли в анархистов и знали, что «анархисты — хорошие, а буржуи и полиция — бяка». Один из тысячи когда-нибудь прочтёт Кропоткина, один из десяти прочитавших — станет нашим товарищем. Сегодня слово «буржуазия» покрыто совковой пылью, но гораздо проще очистить его, чем ввести в обиход достаточно ёмкий неологизм. Более того, слово «буржуа», со всем его историческим багажом может стать великолепным ругательством. И не только для недовольных бабушек на лавочках. На смену поколению конформистов, догнивающих сейчас свою молодость, неиззбежно должно прийти поколение бунтарей. И они должны знать как называется то, против чего и за что они бунтуют. «Социализм» пахнет советской казармой и портянками, смердит предательством европейских эсдеков и лживостью их украинских коллег. Но мы должны заставить это слово благоухать розами и свежим хлебом. «Коммунизм равен фашизму» — самая большая глупость которую можно услышать от анархиста. Вместо того, чтобы вырвать у сталинистов и прочих тоталитарных «реальных социалистов» слово «коммунизм», наделив его своим смыслом свободы и равенства — мы преподносим врагу этот драгоценный подарок.
Как раз фашисты остро чувствуют необходимость символической борьбы. Их многочисленные солярные символы похожие на свастику, вскидывание рук и прочий нелепый фарс, совершенно бесполезный и даже вредный в «реальной политике» — это отнюдь не глупость. Вскидывающие правую руку идиоты могут не понимать значения словосочетания «культурная гегемония», но они успешно занимаются её завоеванием. Потому что не стесняются своей идентичности. Потому что навязывают свою лексику, а значит и свой образ мысли окружающим. Ультраправые заставили многих поверить, что «толерантность» — это бранное слово, открыв тем самым двери для ксенофобского лево-нацистского синтеза. Ультраправые успешно работают с молодёжью. В социальной сети Вконтакте, которая представляет из себя неплохой срез общества, можно найти множество групп в которых националистическая агитация чередуется с легкой эротикой и пошлыми шутками. Целевая аудитория с удовольствием съедает любой нацизм, если он сопровождается «троллфейсом» и парой пошлых острот. При этом вырабатывается устойчивая привязка: быть фашистом — весело, модно и прикольно. Разумеется, из сотен тысяч лишенных вкуса глупцов, читающих страницу «зига, бро», лишь единицы станут правыми активистами. А вот друзей правых активистов и потенциальных избирателей правых партий будет уже на порядки больше.
То же самое можно сказать и про советских патриотов. Ленин в Мавзолее, красное знамя, серпы и молоты на флагах — само по себе всё это ничего не значит. Но благодаря ярким узнаваемым символам и запоминающейся риторике, неосоветские недобольшевики обретают свою субъектность в глазах стороннего наблюдателя. В эту пропахшую нафталином среду попадает вполне искренняя молодёжь, которая могла бы оказаться среди нас, если бы мы были смелее и откровеннее и не прятали свои идеи под эвфемизмами.
Общение между людьми само по себе уже является ложью, насилием и глупостью одновременно. Ложью, потому что мы исходим из неправдивой предпосылки о том, что один и тот же набор звуков имеет идентичное значение для всех участников разговора, насилием — потому что мы пытаемся принудить собеседников принять именно наше значение, глупостью — потому что мы не можем этого сделать. Заменяя одни слова другими, лишенными смысла, мы многократно умножаем и ложь, и насилие, и глупость.
На самом деле, наших оппонентов травмирует отнюдь не словосочетание «классовая борьба», а сокрытое за ним понятие. Мы можем заменить это понятие другим, и подлог будет работать до тех пор, пока адресаты не поймут истинный смысл послания. Мне известна одна инициатива, объединявшая левых и либералов — последние возмущались таким «анархистским» словам как «самоорганизация» и «низовая инициатива». Оскорбляют не слова, а ход мысли и порождаемые им действия. Если наше высказывание не оскорбляет буржуазию, мещанствующих обывателей, реакционеров, это значит лишь то, что мы говорим недостаточно убедительно и в нас попросту не видят угрозы. Беззубая умеренная риторика будет притягивать в движение соответствующих «умеренных» сторонников, заставляя его сползать всё дальше в розовое болото.
Борьба за левый язык — это не фетишизм. Это борьба за левую идею и за левую политическую практику. Если вы сегодня морщитесь при исполнении Интернационала — завтра вы можете оказаться в компании людей искренне встающих при исполнении государственного гимна.
6 комментариев “Лiвасправа – Борьба за язык”
М-да, Саша, интересное у тебя — субкультурно-коннотативное — представление о языке и о языке левых. Типа, употребляя определенные вокабулы, мы будем более лучше саморепрезентироваться? А то, что левая мысль всегда опиралась на просвещенческо-утопический проект языка, говорящего о самих вещах, ты не знаешь, что ли? Т.е. язык без демонстрируемой им вещи, без верифицируемого значения, для левых пуст и в плохом смысле идеологичен.
Так вот, если некоторые значения стали непрозрачными и несамоочевидными — пролетариат, например — будем ли мы настаивать на без-оговорочном употреблении термина просто из-за того, что он из левого лексикона? (Я не против этого термина — нужно просто всегда верифицировать соответствующие ему значения и уточнять смыслы.)
Такое ощущение, что от левый язык для тебя является неким классическим словарем, а не требованием постоянной инновации, каким он был в свои лучшие эпохи. Скорее, проблема в отсутствии таких инноваций — и это при немалом количестве подготовленных левых интелов — а не в неверности.
Судя по статье, слово “буржуй” тебе нужно лишь как hate speech, а не как что-то вскрывающий в реальности термин. Но это та же позиция, что и у ультраправого, настаивающего на “черножопом” вместо “иммигранта из”: вам обоим нужны лишь оффензивные коннотации.
“Так вот, если некоторые значения стали непрозрачными и несамоочевидными — пролетариат, например”. Я не согласен с теорией о смерти пролетариата, если что. Мне кажется, что сейчас этот термин даже актуальнее, чем век назад, сейчас уровень пролетаризации гораздо выше.
Безусловно, словарь, как и сама левая повестка, должен расширяться, расти. Ненужные или неточные термины должны отбрасываться. Только вот буржуазия остаётся буржуазией, пролетариат – пролетариатом, социализм – социализмом. Эти понятия, а значит и слова ни в коей мере не являются устаревшими или архаичными.
А что касается hate speech, согласись, у правых на этом поле есть реальные успехи. Без “образов врага” нам не обойтись в любом случае, даже если этим образом будет не “буржуй” как личность, а скорее набор “буржуазных ценностей”. А вообще слово “буржуазия” важно не только и не столько как ругательство. Как раз в качестве ругательств многие стеснительные левые используют “олигархов”, коррупционеров, или (о боже) “жирных котов”. “Буржуазия” ценна тем, что это классовый, можно сказать научный термин.
“Только вот буржуазия остаётся буржуазией, пролетариат – пролетариатом, социализм – социализмом.” Большей антидиалектической метафизики представить себе сложно. Отцы-основатели недаром подчеркивали, что дискурс должен постоянно самоперерабатываться, отказываясь от спокойной надежности один раз доказанного.
Политизация через врага — со Шмиттом всегда сложно спорить — штука хорошая, хейтспич здесь нужен. Но то, что предлагаешь ты, и есть неразличение между правой и левой — а значит, в твоих терминах, предательство левой — классических операций с языком. Правому нужна лишь коннотация, ничего нового и проясняющего в денотат расистское “черножопый” не привносит. Ты хочешь, получается, употреблять “левый лексикон” так же (кстати, утверждение о существовании левого словаря — не означает ли это ОТКАЗ от универсалистского проекта? ведь левым, как мне всегда казалось, должно быть важнее не пропихнуть именно “свой словарь”, а сделать в конце концов так, чтобы язык как можно меньше скрывал, дозволял меньше идеологических игр, меньше отчуждал — и был действительно общим языком. Но если ты заявляешь “эта часть языка — репрезентирующая меня и подмножество, которому я принадлежу, собственность”, то универсальное здесь пропадает).
Слово “антидиалектический” антидиалектично. Диалектика включает в себя метафизику, а не противостоит ей). Актуальность таких понятий как “пролетариат” и “буржуазия” подтверждается не сформулированной в 19-ом веке теорией, а реальной повседневной практикой и наблюдениями.
На мой взгляд универсалистский проект сам по себе может быть только лишь левым, левый язык как раз и должен стать универсальным и общепонятным.
Подход к “левому” и “правому” хейтспичу изначально разнится. Правые идут от оскорбительного слова к понятию, левые – от понятия, заслуживающего того, чтобы стать оскорблением – к слову.
Не шаришь, похоже. Само метафизическое “ежедневное подтверждение” готовой сущности (или подтягивание ежедневно наблюдаемого под готовые, проверенные концепты) радикально противостоит дискурсу, чьи понятия заново рождаются из еждневной борьбы. Понятия — продукт борьбы хик эт нунк, уникальных констелляций в этой борьбе, а не словаря, пускай самого замечательного.
“Универсалистский проект сам по себе может быть только лишь левым” — как бы мне не хотелось поддержать это утверждение, но и само по себе и, самое главное, по самому акту высказывания оно означает просто претензии партикулярности. “Левый язык” — если такой вообще есть, альтюссерианская традиция, например, здесь весьма сомневается, видя “левое” не в языке, а в особой операции над языком — может стать универсальным только преодолев свой партикуляризм.
“Левые – от понятия, заслуживающего того, чтобы стать оскорблением – к слову”. Буржуй — это понятие? Что оно привносит в “капиталиста”?
Хорошо, твоя диалектика, судя по всему, оказалась сильнее. Но если вернуться к нашим политэкономическим реалиям: разве из ежедневной борьбы сегодня не рождаются всё те же классовые отношения? Разве сама структура наёмного труда претерпела фундаментальные изменения? Что случилось с пролетарием и капиталистом?
В чём ты видишь путь к преодолению субкультурности и изолированности левого языка? Полагаю, всё же, не в принятии либерального языка “реальной политики”. А на практике всё приходит именно к этому.
“Капиталист” – это роль в производственном процессе, “буржуа” (слово “буржуй” звучит грубее и больше подходит для оскорбительных кричалок) – куда более широкое понятие, включающее в себя также определённую систему ценностей, образ мысли, социальные и политические интересы. “Капиталистическая мораль” и “буржуазная мораль” – совершенно разные ведь смыслы.