Интервью для «Ку» – «Патриотизм всегда отдаёт некрофилией»

Дал вот небольшое интервью беларускому порталу КУ.

акаб
– Фашизм сегодня – слово куда более широкое, нежели политико-философская доктрина. Фашизмом можно назвать хамство продавщицы в гастрономе и толпу бритоголовых подростков, которые избивают чернокожего человека. Что в твоем видении фашизм и как с ним нужно бороться?
– Можно, конечно, всё, что нам не нравится называть фашизмом, но не стоит. Всё-таки хамство продавщицы – это, как правило, просто хамство. Ассоциировать фашизм исключительно с чем-то мерзким, глупым и злобным – это не совсем верно. Безусловно, из всех политических систем и доктрин эта – самая жестокая и враждебная человеческой свободе. Но для того чтобы понять суть фашизма и успешно с ним бороться (как на улице и в политике, так и в своей голове), нужно понимать, что стремление к тотальной власти и тотальному подчинению органично вырастают из жажды свободы, ненависть – из любви, циничное насилие – из романтики. Многие ранние фашисты вышли из левого, анархистского, синдикалистского движения. Если бы ультраправые идеи ограничивались гопничеством, они не был бы столь опасны.
Фашизм начинается тогда, когда иррациональное в нас берёт верх над рассудком. В нашем бессознательном, особенно в коллективном бессознательном, дремлет немало монстров, которые не прочь выйти наружу. При этом полностью убить в себе иррациональное не получится, это значило бы убить любой творческий порыв. Но вот когда чудовища прорываются наружу и первым делом съедают того, кто их выпустил, становится уже не до творчества, а революция обращается в свою противоположность. Борьба с фашизмом – это, в том числе, и борьба с собственной слабостью, с желанием выбрать лёгкий путь и простое решение. Насилие и подчинение насилию под маской «ненасилия» – это всегда просто и оттого очень заманчиво. Вера в тотальную истину и «высшие ценности» избавляет нас от личной ответственности и поэтому они очень комфортны.
– Иногда складывается впечатление, что Восточная Европа является полигоном для применения на практике философских доктрин. В качестве примера господство Марксизма во времена СССР или же либеральные идеи 90-х. Насколько на твой взгляд это является истинным и что движет общественным прогрессом сегодня?
– Ну, полигоном является вся Земля, я бы не сказал, что у нас в этом плане какое-то особое положение.
Тот же марксизм повлиял отнюдь не только на экс-СССР и Восточный Блок, без него весь 20-й век был бы другим. В наших реалиях Маркс был сперва переосмыслен Лениным, а потом окончательно изуродован Сталиным. В Европе обезжиренный Маркс превратился в основу для социал-демократии. Вообще во всём мире было весело. Латинская Америка и США, Азия, Индия, Западная Европа, весь земной шар в двадцатом веке был одной большой кровавой баней, все страны, в той или иной мере попали под влияние основных идеологий: левых, правых, либеральных. Да и сами эти идеологии были тесно связаны и переходили друг в друга. Фашисты многим обязаны коммунистам и анархистам, либералы многому учились у своих критиков как справа, так и слева, часто левые и правые идеи заключали брак и порождали лево-националистические или анархо-капиталистические гибриды.
Концепт европейского государства всеобщего благоденствия родился, в какой-то мере, как попытка мирного ответа на вопросы, которые ставит марксизм. Дикий же неолиберализм и консервативный реванш последних десятилетий – констатация того факта, что этот ответ оказался неверным.

– Ты один из немногих публичных людей, которые за художественную акцию попали на нары. Я понимаю, что вопрос для тебя банален, но какая она тюрьма с точки зрения «места исправлений»? Понимал ли ты, за что «сидишь» и каково было это осознавать?
– Тюрьма не может «исправить», она может или сломать, или озлобить, изнутри это особенно хорошо понятно. На самом деле, мой тюремный экспириенс был разным, его нужно разделить на два отрезка. Первые полтора месяца в СИЗО я вообще толком ничего не осознавал, и только ближе к концу начал понимать, что я в тюрьме, и что это хоть и неприятно, но, в общем-то, не смертельно. Но когда я начал это понимать – подхватил жесточайший бронхит на грани пневмонии и тут уже было не до рефлексии, я был больше занят поиском крови у себя в мокроте. А вот год спустя, в исправительном центре я почти с самого начала чувствовал себя более уверено и рассматривал отсидку там как своеобразную антропологическую экспедицию. Хотя там и бытовые условия были не столь адскими, да и изоляция от внешнего мира не такой абсолютной.
– Насколько сегодня актуален левый акционизм? Есть ли какие-то положительные примеры его влияния на текущую политическую и социальную обстановку в Западной Европе и у нас?
– На мой взгляд, акционизм актуален когда мы слабы. Искусство на баррикадах оказывается тогда, когда там нет настоящих бойцов. Вопрос в том, что считать левым акционизмом. Я вот не уверен, в том, что я когда-то в своей жизни занимался или буду заниматься искусством. Я занимаюсь политикой и немного публицистикой, акция, не важно, уличная или галерейный перформанс для меня – либо средство подчеркнуть своё высказывание, либо прощупать рамки дозволенного.
Называем ли мы акционизмом лишь акционизм художественный? На сленге уличных наци и антифа слово «акция» часто выступает синонимом слова «прыжок», нападение на оппонента. Камень или бутылка брошенные в административное здание – это, безусловно, акция, но искусством их можно назвать лишь в том случае, если вы назовётесь художником и подведёте под это красивый концепт, который будет одобрен критиками.
Если уж на то пошло, были ли RAF акционистами? Вот уж кто и в самом деле положительно повлиял на социальную и политическую обстановку в Германии.
– Можешь ли ты назвать себя патриотом? И вообще, патриотизм – это красиво?
– Примерно так же красиво как мёртвая птица или раздавленная бабочка. Убитая красота ставшая своей противоположностью. Патриотизм всегда отдаёт некрофилией. Я всё-таки предпочитаю живых.
Часто спрашивают о том, в чем различие жизни человека в Интернете и в реальности. Выверну этот вопрос наизнанку и спрошу, что у тебя общего между твоими сетевыми делами и действиями в реальном времени?
– Я-реальный и я-сетевой в последнее время очень сблизились. Когда-то это были почти разные люди, а сейчас образ стал цельным. В какой-то мере, я благодарен «сетевому я», оно заставляло меня тянутся, быть более смелым и наглым, задавало планку, но теперь отжило своё, я вырос.
Из болотистого Минска кажется, что пестрая политическая жизнь Украины сегодня всем надоела и люди просто устали от импровизированных палаточных городков и протестов. Какой тебе, как политизированному блоггеру, видится соседняя Беларусь?
– Достаточно мрачным и опасным местом. Очень уважаю тех, кто продолжает и там заниматься политикой (в любом виде), по сравнению с этим наши опасности и репрессии кажутся чем-то не страшным и безобидным.
Есть ли вещи в твоей жизни, по которым ты испытываешь ностальгию?
– По будущему, вернее по способности в него верить.

Добавить комментарий